(Опубликовано в журнале "Политика и Общество", №6, 2011)

5/12/2011

Одной из проблем, связанной с идентификацией России как демократического государства, является многовековое существование патерналистских отношений в системе «власть – общество», подкрепляемых специфической исторической и цивилизационной ментальностью, которая не способствовала формированию «человека политического», типичного для западной цивилизации. В силу длительного действия целого ряда объективных и субъективных факторов российский менталитет сформировался как менталитет народа, стремящегося переложить ответственность за собственную судьбу на государство или некое социальное сообщество. Как результат в отечественной социально-политической практике с трудом приживаются механизмы самоуправления, практически не развивается сетевая политика, а политическая система в целом строится на принципе центростремительности.

Следует признать, что менталитет российского нарда можно отнести к разряду «нерыночного», поскольку Россия как этно-социальное и политическое образование издревле формировалась в соответствии с канонами «служебно-домашней» цивилизации. Согласно утверждению М. Вебера, «домашнее хозяйство определяется направленностью в основном на удовлетворение собственных потребностей, будут ли то потребности государства, личности или союза потребителей». Такое хозяйство имеет свою институциональную структуру, свои правила и определяет своеобразный тип менталитета, его ценностные ориентиры, представления и чаяния, которые, в свою очередь, обуславливают специфику социально-политического поведения и мировосприятия.

Институциализация служебно-домашней цивилизации (на Руси это называлось «дворцово-вотчинной системой») исторически связано с формированием Московского государства. Поступательные процессы политической централизации, начавшиеся с великого княжения Ивана Калиты, в конечном счете, в XVI веке привели к юридическому закреплению ранее неформализованного правила, согласно которому верховный правитель Московского царства одновременно является и личным собственником всей земли в государстве. Данная практика неизбежно детерминирует складывание достаточно своеобразных взаимоотношениям между правителем и населением, которое проживает на территории страны, фактически являющейся вотчиной князя. Коль скоро государь является абсолютным и единоличным земельным собственником в стране, другие лица, вне зависимости от сословной принадлежности, автоматически оказываются его вассалами, некоторым из которых позволено пользоваться земельными или иными угодьями на условиях выполнения определенных обязанностей и повинностей в пользу сюзерена. Соответственно, никто, кроме государя, не является безусловным обладателем богатства или хозяйства, никто не может гарантированно занять место в социально-политической иерархии. В конечном счете, одна из основных святынь западной цивилизации, идейно обоснованная в кальвинизме и протестантской этике, - собственность - стала носить общественно-служебный характер, что совершенно не характерно для рыночной ментальности Запада.

В менталитете российского социума «собственность» и «собственник» - понятия почти нарицательные. В. Ключевский писал, что в течение «большой исторической длительности» русские крестьяне воспринимали собственность не как способ предпосылку самоактуализации и самореализации (по Дж. Локку) и даже не как капитал, приносящий доход или прибыль, а как средство выживания и источник для исполнения повинностей перед государством. Стремление к приобретению и приращению собственности на Руси традиционно считалось стремлением «от лукавого».

Как результат, в российском менталитете не сложилось ценностных представлений о богатстве, которое в рамках западной цивилизации воспринимается в качестве своеобразного мерила таланта, активности и целеустремленности человека. В русском фольклоре бытовала поговорка: «Добрая слава лучше богатства», которая фактически рассматривала данные понятия как антиномии. То же можно сказать и о таких взаимосвязанных понятиях, как мастерство и дело (хозяйство). Общинные отношения на земле и служебно-раздаточная экономика в городе практически на создавали стимулов для развития профессионализма. Этому мешала формальная либо фактическая зависимость работника, извращенный характер земельной собственности, неконкурентная трудовая этика, отсутствие уверенности в завтрашнем дне.

В отличие от логики западного (да, пожалуй, и восточного) мышления, согласно которой понятия «собственность», «статус», «богатство», «авторитет» и т.п. являются понятиями взаимосвязанными, в российском менталитете категория собственности более всего коррелирует с категорией «власть». Более того, зачастую сама власть рассматривается как политическими субъектами, так и социумом в качестве собственности, что уходит корнями в рассмотренные выше отношения вассалитета-сюзеренитета, когда все подданные российского монарха рассматривались в качестве его личных «холопов». В этом смысле интересна мысль Р. Пайпса о наличии в России не только формально закрепленных зависимых слоев населения, но также крепостного боярства, крепостного дворянства и крепостного духовенства.

Определенную деструктивную роль в развитии деятельностного, личностного характера российской цивилизации сыграли общинные отношения, которые на протяжении столетий складывались как объективная реальность. В рамках общины практически невозможно было самоактуализироваться, повысить собственную социальную значимость через ценности, свойственные рыночной цивилизации. Это было связано с тем, что социальный статус здесь в значительной степени зависел от природных качеств (ум, сила, красота) и от высших модусов социальной значимости (знание, святость, слава). Община как хозяйственная корпорация выполняла различные функции в социальной и духовной сферах общественной жизни; в ней, опираясь на обычаи, традиции, религиозно-нравственные нормы, происходило становление самого человека как личности. Заботы об «общем деле» были важнейшей составной частью общинного, мирского сознания российского крестьянина.

«Традиционная община, «мир» обеспечивала воспроизводство традиционных социо-культурных ценностей и представляла собой как бы часть федеративного целого в миниатюре, обладающую свойствами целого». На основе данных ценностей в массе русского крестьянства формировался целый комплекс коллективных социально-психологических поведенческих стереотипов. В первую очередь, это трудолюбие и проворность в работе, способность к напряжению физических и моральных сил, готовность к тяжелым условиям труда. Общинные отношения наложили отпечаток на традиционные черты характера русского человека, повлияли на формирование и развитие его менталитета, характерными чертами которого являлись: ·

потребность в сильной власти, ориентация на авторитеты; ·

традиционализм, негативное отношение к нововведениям и переменам; ·

приоритет общих интересов над индивидуальными, стремление жить «соборно» и ориентация на «общее дело», всеобщий интерес и общую волю, коллективная ответственность и круговая порука; ·

стремление к социальной справедливости; ·

ориентация на сакральное, сокровенное, тайное.

Социо-культурные истоки западной идентичности значительно отличаются от аналогичных истоков в России. В странах Запада национальная идея совпала с личностной, и понятие государственности наполнилось реальным созидательным содержанием, в основе которого лежали идеалы свободы и формального равенства прав. Уже у первых переселенцев, как отмечает А. де Токвиль, не было чувства превосходства над другими. Их бедность, тяжелые условия жизни были «порукой равенства», а фактическое отсутствие феодальных отношений в обществе, основанных на имущественной зависимости большинства людей от незначительного меньшинства, способствовало развитию естественных демократических начал в зарождающемся американском социуме.

Примечателен тот факт, что последующие законодательные акты, включая Конституцию США, зафиксировали исходные ценности американской ментальности и социально-политической практики уже постфактум, после того, как они овладели сознанием первых американцев и были внутренне приняты большинством из них.

Американское сообщество изначально формировалось как своеобразный конгломерат «местных общин», принципиально отличающихся от общинных образований восточной и российской цивилизации. Американская община, по мнению Э. Соловьева, - это специфическая форма социальной самоорганизации, «принудительно персонифицирующая своих членов». Она не только не подавляет человека, но наоборот, способствует максимальной отдаче каждого члена общины, созданию условий для его самореализации с учетом своих специфических способностей, интересов, жизненных установок и целей.

Духовно-идейной основой западной идентичности изначально являлись пуританская этика и протестантизм, которые никогда не ориентировали людей на аскетическое самоограничение, на пренебрежительное отношение к материальным условиям жизни. Личное благосостояние всегда рассматривалось как закономерный итог напряженной трудовой деятельности и служило своеобразным отражением высших добродетелей человека - упорства, трудолюбия, ответственности, предприимчивости, жизненной силы, активности, физического и нравственного здоровья.

Высшие ценностные приоритеты российской ментальности во все времена определялись на основе духовных, нравственных критериев, опирающихся на непреходящие идеалы справедливости, честности, бескорыстия, милосердия и добра. Несмотря на то, что система исходных ментально-социальных нередко деформировались под воздействием государственного принуждения и насилия, именно они составили духовно-нравственный фундамент отечественной социально-политической идентичности.

Важную роль в формировании основ, позволяющих идентифицировать российскую государственность как самобытную и исторически детерминированную, играет религия. Следует признать, что православие в России в значительной степени определило коллективистскую направленность русского менталитета, основанную на целом ряде фундаментальных идей: идеи справедливости, соборности, сильной государственности и общего дела.

Н.А.Бердяев, анализируя менталитет российского народа, утверждал: «В типе русского человека всегда сталкиваются два элемента - первобытное, природное язычество, стихийность бесконечной русской земли и православный, из Византии полученный, аскетизм, устремлённость к потустороннему миру. Для русского народа одинаково характерен и природный дионисизм и христианский аскетизм. Бесконечно трудная задача стояла перед русским человеком - задача оформления и организации своей необъятной земли. Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразилось в строении русской души. Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли: та же безграничность, бесформенность, устремлённость в бесконечность, широта. На западе тесно, всё ограничено, всё оформлено и распределено по категориям, всё благоприятствует образованию и развитию цивилизации - и строение земли, и строение души. Можно было бы сказать, что русский народ пал жертвой необъятности своей земли, своей природной стихийности. Ему нелегко давалось оформление, дар формы у русских людей невелик».

Российские историки объясняют деспотический характер русского государства необходимостью оформления огромной, необъятной русской равнины. Из всех достижений западноевропейской культуры Россия имплементировала только одно: сильную государственную власть, которая выросла из глубин православной веры. «Царь Батюшка», «Помазанник Божий» был в народном сознании верховным, а нередко и единственным носителем религиозной правды, прочным звеном, соединяющим религиозную веру с историческим прогрессом. Это обеспечило монархии мощную духовно-идеологическую поддержку, придало ей безграничную силу, с которой не могла конкурировать никакая иная власть, в том числе и власть православной церкви.

С православием на русскую почву пришла идея соборности, под которой обычно подразумевается коллективное жизнетворчество и согласие, единодушное участие верующих в жизни мира и церкви. В этом смысле соборность противопоставлялась индивидуальному мудрствованию с его рациональной, по православным представлениям, абстрактной спекуляцией.

Идеи духовной самореализации человека как высшего смысла его земного бытия находят своё отражение в аксиологических, ценностно-целевых компонентах российской культуры. Здесь следует обратить внимание на специфическую, характерную сугубо для российской ментальности особенность трактовки самой сути самореализации личности. Данное понятие, особенно в рамках религиозно-идеалистической гносеологической традиции, никогда не рассматривалось через призму жизненного комфорта, экономического благополучия, которые, по мнению мыслителей, образуют только видимость человеческого счастья и ведут к самоудовлетворению человека, его самодовольному покою и бездуховности (ярким примером тому является мировоззренческое противостояние Обломова и Штольца в романе И. Гончарова «Обломов»). В российской ментальности такое «счастье» («счастье» Штольца) никогда не признавалось в качестве высшей цели человеческого существования, в силу чего вопрос о «смысле жизни» становился одним из ключевых для широкого круга субъектов, начиная от ученого и заканчивая простым человеком.

Достаточно типичный для российской религиозно-философской парадигмы ответ на этот вопрос мы находим у С.Л.Франка. Суть его сводится к следующему: человек призван нравственно совершенствоваться, опираясь на ту единую, неизменную, прочную основу бытия, которая проступает как вечное начало, существующее в нас и вокруг нас. Стремление к познанию этого абсолютного начала, приобщение к нему, погружение в процесс напряжённой духовной работы и придаёт жизни человека осмысленность. При этом под абсолютом понимается Бог, та божественная константа, в которую человек должен беззаветно и искренне верить и к постижению которого должен стремиться всю свою жизнь.

Важным элементом в миросозерцании русского человека и значимой субструктурой российской ментальности является традиционализм. Людям традиционного общества чужды идеи априорного формально-юридического равенства и естественных прав человека. В крайнем случае, эти идеи приобретают гипертрофированный вид, перерождаясь в теории равенства всех перед богом или государством. Человек в традиционном обществе оценивается по тому, какое положение он в этом обществе занимает, в силу чего происходит неизбежная идентификация индивида с обществом.

Рассматривая духовные основы социальных традиций и сущностные основы российской ментальности, нельзя обойти вопрос о русской идее, над которым размышляли многие выдающиеся отечественные писатели и ученые. В русской идее они видели объединяющее и гуманистическое начало, средство консолидации всех народов, населяющих Россию.

Само понятие «русская идея» связано с именем В.Соловьёва, который ещё в 1888 году опубликовал в Париже доклад с аналогичным названием. Широко известен очерк Н.А.Бердяева «Русская идея», а также работы под таким названием И.Л.Ильина, В.Иванова, Л.П.Карсавина и др. Так, И.А.Ильин указывал на доброту ласковость, гостеприимство, и свободолюбие русских людей. В борьбе за свободу «русский человек предпочитал смерть рабству и умел бороться до последнего. Таким он оставался и на протяжении всей своей истории».

В основе своей русская идея отражает известное в российской философии противопоставление позиций славянофилов и западников. Одни из них основаны на предположении о самобытной исключительности и самодостаточности российской цивилизации, вторые - на активном взаимодействии с другими, прежде всего, западными, странами. При всех различиях в позициях славянофилов и западников, их объединяет одна главная цель - повысить престиж России в мировом цивилизационном пространстве, внеся тот действительного самобытный вклад в духовную жизнь человечества, который по силам сделать исключительно России.

Расхождения между западниками и славянофилами, по существу, сводились к вопросу о том, должна ли Россия при вхождении во «вселенское человечество» быть открытой для восприятия духовных ценностей и жизненных приоритетов других стран и народов? Или же ей необходимо сохранять собственные ценности, тщательно оберегая их самобытность и не допуская какого бы то ни было инородного влияния. По сути дела спор между двумя мировоззренческими позициями российской интеллигенции – это спор о культурной, духовной, социальной и политической идентичности России.

Анализ основных исходных ценностей, характерных для российской ментальности и определяющих специфику ее политической идентичности, позволяет сделать вывод об их изначальном недемократичном характере, если мы понимаем демократию с позиций классического либерализма. Российский человек формировался в иных условиях, нежели западноевропейский тип личности – человек политический. В условиях практически безраздельного господства государственных институтов во всех областях общественной жизни Россия не пережила цивилизационных сдвигов Реформации и Просвещения. Это во многом способствовало консервации в ее культурно-политическом «генофонде» коллективно-архаических стереотипов мышления и действия. Власть неизбежно представляется российскому человеку столь же священной, непостижимой и беспрекословной, как господство Бога. Соответственно, любые попытки влияния на такую власть со стороны социума представляются делом абсурдным, сопоставимым со стремлением воздействовать сакральный замысел Творца. Такого рода мировоззренческая установка обусловила слабость развития демократии как способа организации общественной жизни, так и присущего ей «человека политического».

Стремление постсоветской России поскорее войти в мировое политическое, социально-экономическое и интеллектуальное пространство, побуждало реформаторов механически заимствовать характерные для развитого западного общества индивидуалистические ценности, игнорируя конструктивные возможности выбора в пределах континуума «индивидуализм-коллективизм». Демократия не может навязаться «сверху», простым желанием небольшой группы людей, называющих себя государством. Демократия - это результат определенного социального выбора, сделать который в состоянии не каждое общество. Р. Даль справедливо, на наш взгляд, отмечал, что становление демократии подобно рождению ребенка, которого необходимо выносить, быть способным к этому сложному процессу и быть готовым нести ответственность за его последующую судьбу.

Понимание специфики ценностных ориентиров, которые сложились в менталитете российского народа крайне важно для политической идентификации нашего государства в начале XXI в. Здесь, прежде всего, следует ответить на вопрос, насколько изменились механизмы социально-политического взаимодействия в стране и насколько трансформировались институты властвования? Анализируя возникающие в условиях постсоветской эпохи социально-политические практики, можно сделать вывод о том, что принципиальных новелл в системе «власть – общество» в России так и не возникло. Российская государственность по-прежнему властецентрична; политика, как и ранее, воспринимается не столько как сфера политического участия социальных субъектов, сколько как централизованная система управления; политическая элита традиционно мимикрирует в сторону «элиты привилегий», всё более уходя от ценностей «элиты ответственности»; власть продолжает оставаться психологической и статусной ценностью, своеобразным средством поощрения и наказания. Размышляя о месте России в современном мире, говоря о ее политической идентичности, исследуя ее цивилизационные особенности, следует не забывать об исконно российских ментальных традициях и не торопиться с окончательными выводами. 1.

Вебер М. История народного хозяйства. М., 1990, с.8 2.

Ключевский В. О. Русская история. Книга первая. М., 1995, с.87-136 3.

См. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004 4.

См.: Фирсов Б.М., Киселева И.Г. Структуры повседневной жизни русских крестьян кон. XIX в. Социальный опыт этносоциологического изучения // Социологические исследования. №4. 1992 5.

См. Тойнби А.Дж. Россия и Запад // Цивилизация перед судом истории. М., 1995, с.27-54 6.

Ценности американизма и российский выбор // Знание - сила. 1993. №5, с.75-80 7.

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990, с.123 8.

Франк С.Л. Этика нигилизма // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М.,1990, с.335-340 9.

Ильин И.А. О русской идее // Русская идея. М., 1992 10.

См. Даль Р. Демократия и ее критики. М., 2003

Список литературы 1.

Cooper H., Good T. Pygmalion grows up: Studies in the expectation communication process. New York, London: Longman, 1983 2.

Merton R. The normative structure of science // Merton R. Sociology of Science. Philadelphia, 1985 3.

Rosental R., Jacobson L. Pygmalion in the classroom: teacher expectation and pupil’s intellectual development. New York, 1968 4.

Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности //Новый мир, 1988, №7-9 5.

Бердяев Н. Судьба России. М., 1918 6.

Зыбайлов Л.К., Шапинский В.А. Постмодернизм. М., 1993. С. 4 7.

Карташев А.В. Судьбы «Святой Руси» // Церковь. История. Россия. М., 1996 8.

Комаровский В.С. Интеграция и политическая идентификация России. Запад как значимый и другой / Идентичность и интеграция: опыт России и Германии. Ростов-на-Дону, 2009 9.

Комаровский В.С. Политическая идентификация России: проблемы и перспективы //Социология власти, №4, М.: РАГС, 2009 10.

Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. М., 1988 11.

Новгородцев П.И. Об общественном идеале. М.: Пресса, 1991 12.

Тернер В. Символ и ритуал. М., 1983 13.

Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. М.: Гнозис, 1995 14.

Франк С. Духовные основы общества. М., 1992 15.

Франк С. Русское мировоззрение // Духовные основы общества. М, 1992 16.

Языкова И.К. Богословие иконы. М., 1994